Всем доброй ночи! Вот решила поделится с Вами и своей жизненной историей,наверное уже точно не могу все держать в себе,если уже делюсь в интернете

Мне 28 лет,симпатичная ,очень жизнерадостная девушка.....но не смотря на это...безумна одинокая в душе...

По жизни везде была организатором всех мероприятий,начиная со школы,потом институт,везде в первых рядах,все вечеринки были за мной,потом даже была организатором вечеринок из сайта знакомств,Соеденила множество сердец одиноких в свое время.....но сама....далеко в глубене души была одинока...
Затем стала организатором одного из авто клубов,до сих пор таковым и являюсь....но смысл все совсем не в этом........а в том,что я везде была в центре внимания....но когда то сама,всех приглашала.....

Но...как только я ничего не организовываю....я никому по сути и не нужна....сижу дома в одиночестве...и никто даже и не думает меня куда -то пригласить и позвать....а мне так не хватает простого общения...мне так хочется быть искренне кому то нужной ....

А последняя жизненная ситуация...совсем выбила меня из равновесия...что не было ни одного еще дня без слез,за полгода...

Два года назад встретила человека,и почувствовала что это...именно тот.....
Долго не буду описывать...но он долго добивался меня,забрал, с разрешения моих родителей официально с собой в Москву...я рискнула оставить в своем городе...очень хорошую работу...близких....и уехала за ним...
Долго адаптировалась к новому место....но у меня получилось...хотя трудно было без родных....но любовь помогала....Мы были самыми близкими людьми друг для друга...
Идиальная пара...Он со временем сделал мне предложения на годовщину моих родителей за праздничным столом...я согласилась....и была самая счастливая и любящая невеста...думала наконенц-то не буду одинока...

Готовились к свадьбе...за границей....все было готово до мелочей,оставалось только заехать за ожирельем к свадебному платью и приехать на церемонию....и тут звонок....

-Я тебя безумно люблю любимая,но прости свадьбы не будет,я не могу пойти против воли своей мамы,а она не принимает ,что ты католичка.................
И это за два дня до церемонии...жизнь остановилась...самое больное,что не было ни сор ,ни разногласий...еще в тот день,когда он позвонил ...были любящие смски от него...Все в шоке...

Я...больше его не видела....в памяти остался только последний любящий его взгляд когда меня провожал на вокзал...чтобы я забрала необходимые вещи у родителей дома...

Вернулась жить в родной город...думала время вылечит....но все от меня отвернулись,даже лучшая подруга...никто не поддержал меня....как от прокаженной...только спасибо маме с папой...они придают мне немного сил...

Прошло полгода,но чем дальше...тем боль становиться не выносимей...не с кем даже поделиться и поплакать на плече....хожу как робот на новую работу...и домой...и опять на работу...и так изо дня в день...

Одно могу сказать....никому не пожелаю испытать такое ...

Многие считают ...меня успешной,красивой....жизнерадостной,позитивной....но даже не могут предположить....что изнываю от невыносимой боли..

Спсибо что выслушали....

работа выматала...закрытия табеля.вроде закрыли...вроде...блин переживаю из-за др....не сходила не узнала...отдали список на караул...(кто будетзавтра трудится)..пока спала был от кого-то звонок ..блин не дай бог не передали..список...ааааааааааааааа..получу..

Верите ли вы в нее?

После произошедшего я попросил, чтобы моя девушка оставила меня в покое и ушла. Она ушла, но продолжает мне писать длинные и раздражающие меня письма. Ответом ей будет молчание.

Вопрос , что для вас любовь?
Возможно игра?

На самом деле… На самом деле мне нравилась только
ты, мой идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои
черты, и это с ними меня мирило. Пока ты там, покорна своим страстям, летаешь между Орсе и Прадо, - я, можно сказать, собрал тебя по
частям. Звучит ужасно, но это правда. Одна курноса, другая с родинкой на
спине, третья умеет все принимать как
данность. Одна не чает души в себе, другая – во
мне (вместе больше не попадалось). Одна, как ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а что я ни разу не мог в одно все это
собрать - так Бог ошибок не повторяет. И даже твоя душа, до которой ты допустила меня раза три через все
препоны, - осталась тут, воплотившись во все
живые цветы и все неисправные телефоны. А ты боялась, что я тут буду скучать, подачки сам себе предлагая. А ливни, а цены, а эти шахиды, а
роспечать? Бог с тобой, ты со мной, моя дорогая)

С ним ужасно легко хохочется,
говорится, пьется, дразнится; в нем
мужчина не обретен еще; она
смотрит ему в ресницы – почти
тигрица, обнимающая детеныша.
Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда
внезапно, всегда лирически; его
хочется так, что даже слегка
подташнивает; в пальцах колкое
электричество.
Он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда в той
сказке; высокопарна речь его; его
тянет снимать на пленку,
фотографировать – ну, бессмертить,
увековечивать.
Он ничейный и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не
сдерживая рыдания. Она жжет в себе
эту детскую, эту блядскую жажду
полного обладания, и ревнует –
безосновательно, но отчаянно. Даже
больше, осознавая свое бесправие. Они вместе идут; окраина; одичание;
тишина, жаркий летний полдень,
ворчанье гравия.
Ей бы только идти с ним, слушать,
как он грассирует, наблюдать за ним,
«вот я спрячусь – ты не найдешь меня»; она старше его и тоже почти
красивая. Только безнадежная.
Она что-то ему читает, чуть-чуть
манерничая; солнце мажет
сгущенкой бликов два их овала. Она
всхлипывает – прости, что-то перенервничала. Перестиховала.
Я ждала тебя, говорит, я знала же,
как ты выглядишь, как смеешься,
как прядь отбрасываешь со лба; у
меня до тебя все что ни любовь – то
выкидыш, я уж думала – все, не выношу, не судьба. Зачинаю – а через
месяц проснусь и вою – изнутри
хлещет будто черный горячий йод да
смола. А вот тут, гляди, – родилось
живое. Щурится. Улыбается. Узнает.
Он кивает; ему и грустно, и изнуряюще; трется носом в ее плечо,
обнимает, ластится. Он не любит ее,
наверное, с января еще – но томим
виноватой нежностью
старшеклассника.
Она скоро исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе случайная и
чужая». Он проводит ее, поможет ей
чемодан нести; она стиснет его в
объятиях, уезжая.
И какая-то проводница или
уборщица, посмотрев, как она застыла женою Лота – остановится,
тихо хмыкнет, устало сморщится – и
до вечера будет маяться отчего-то.

«Уходить от него. Динамить» — Уходить от него. Динамить.
Вся природа ж у них – дрянная.
— У меня к нему, знаешь, память –
Очень древняя, нутряная.
— Значит, к черту, что тут карьера?
Шансы выбиться к небожителям? — У меня в него, знаешь, вера;
Он мне –ангелом-утешителем.
— Завяжи с этим, есть же средства;
Совершенно не тот мужчина.
— У меня к нему, знаешь, – детство,
Детство – это неизлечимо...

Нет, не увидимся. Нечем будет увидеться. Только здесь, понимаешь,
существуют эти пленительные
частности: у книг разные
обложки, у людей бесконечно
несхожие разрезы глаз, снег —
не то, что дождь, в Дели и в Москве одеваются неодинаково,
крыса меньше собаки, шумеры
вымерли раньше инков —
только тут все это имеет
значение, и кажется, будто —
огромное; а там все равны, и всё одно, и всё — одно целое.
Вечность — это не «так долго,
что нельзя представить», это
всегда одно и то же сейчас, не
имеющее протяженности,
привязки к точке пространства, невысчитываемое,
невербализуемое; вы не найдете
там друг друга специально для
того, чтобы закончить разговор,
начатый при жизни; потому что
жизнь будет вся — как дневник за девятый класс: предметы,
родительские подписи,
домашние задания, рисуночки на
полях, четвертные оценки —
довольно мило, но вовсе не так
смертельно важно, как казалось в девятом классе. Тебе в голову
не придет пересдавать ту одну
двойку по литературе в конце
третьей четверти — нахамил
учительнице, словил пару,
вышел из класса посреди урока, хлопнув дверью. Забавно, что
дневник сохранился, но если бы
и нет, ты бы мало что потерял —
во-первых, у тебя десять таких
дневников, во-вторых, этот
далеко не самый интересный, вот в дневнике за второй были
куда смешнее замечания; может
статься, ты из всей жизни, как из
одной недельной командировки
куда-нибудь в Петрозаводск в
восемьдесят девятом, будешь вспоминать только вид на
заснеженную Онегу, где сверху
сливочно-белое, снизу —
сахарно-белое, а между белым и
белым — горизонт, и как
девушка смеется в кафе за соседним столиком, красавица,
волосы падают на плечи и спину,
как слои тяжелой воды в грозу
— на лобовое стекло; может, ты
из всех земных языков
запомнишь только две фразы из скайп-переговора, из всех
звуков — чиханье маленького
сына; и всё. Остальное
действительно было низачем.
Славно скатался, но рад, что
вернулся и обратно еще долго не захочется — в скафандре
тесно, он сильно ограничивает
возможности перемещения,
приходит с годами в негодность,
доставляет массу хлопот —
совершенно неясно, что они все так рыдали над твоим
скафандром и целовали в шлем;
как будто он когда-то что-то
действительно определял в том,
кем ты являешься и для чего
пришёл; по нему ничего непонятно, кроме, может быть,
твоей причастности к какому-
нибудь тамошнему клану и,
может быть, рода деятельности
— воин там, земледелец,
философ; тело — это просто упаковка из-под тебя, так ли
важно, стекло, картон или
пластик; можно ли по нику и
внешнему виду какого-нибудь
андеда в Варкрафте догадаться,
что из себя представляет полноватая домохозяйка из
Брюсселя, которая рубится за
него? Да чёрта с два. Мы нет, не увидимся; не потому,
что не захотим или не сможем, а
потому же, почему мы не купили
себе грузовик киндер-
сюрпризов, когда выросли, хотя
в детстве себе клятвенно обещали: это глупо, этого не
нужно больше, другой уровень
воприятия, сознания, понимания
целесообразности. Прошлого не
будет больше, и будущего не
будет, они устареют, выйдут из обращения, как ветхие купюры,
на которые давно ничего не
купишь; потому что измерений
станет больше, и оптика
понадобится другая, и весь
аппарат восприятия человека покажется старыми «Жигулями»
по сравнению с
суперсовременным аэробусом. И
все вот эти любови и смерти,
разлуки и прощания, стихи и
фильмы, обиды и измены — это все будет большой железной
коробкой из-под печенья, в
которой лежит стопка
вкладышей из жевательной
резинки Love Is, которые ты в
детстве собирал с таким фанатическим упорством, так
страшно рыдал, когда какой-
нибудь рвался или
выкрадывался подлым
ребенком маминых друзей; и ты
после смерти не испытаешь ничего по отношению к этому,
кроме умиления и печали: знать
бы тебе тогда, какие это мелочи
все, не было бы ни единого
повода так переживать. Там все
будет едино, и не будет никакой разницы, кто мама, кто я, кто
мёртвый Котя, кто
однокурсница, разбившаяся на
машине восемь лет назад;
личности не будет, и личной
памяти не станет, и ее совсем не будет жаль: все повторяется, все
похоже, нет ничего такого уж
сверхуникального в твоём
опыте, за что можно было бы
так трястись: эй, все любили, все
страдали, все хоронили, все корчились от отчаяния; просто
тебе повезло, и ты мог передать
это так, что многие себя
узнавали; ты крошечное
прозрачное стрекозье
крылышко, обрезок Божьего ногтя, пылинка в луче, волосок
поверх кадра, таких тебя
триллионы, и все это — Бог;
поэтому мы не увидимся, нет. Мы
— как бы это? — срастёмся. Мы
станем большим поездом света, который соберёт всех и поедет
на сумасшедшей скорости,
прокладывая себе путь сквозь
тьму и отчаяние; почему ты
бываешь так упоительно
счастлив, когда кругом друзья, и музыка, и все рядом, и все такие
красивые, и все смеются? Почему
это будто Кто-то вас в этот
момент фотографирует, снимает
кадр, совершенно отдельный от
течения жизни, восхитительный, пиковый, вневременной? Вот
такое примерно чувство, только
ты не можешь сказать, кто ты
точно на этой фотографии. Это не
очень важно, на самом деле.
Просто — кто-то из них. Кто-то из нас. Кто-то.

Неразлюбившие жестоки, а
непростившие циничны.
Мы невозможно одиноки и так же
страшно безразличны. Опять молчим о жизни личной ... А
впрочем, некому и слушать.
В руке табличка - "все отлично!" И
чек за проданную душу... Непережившие утрату, порой, совсем
невыносимы.
Мы каждый день спешим куда-то, а
жизнь идёт. Проходит мимо. И понемногу сбившись в стаи, быть
может, чуть сильнее стали.
Но не живя, а выживая, бросаем так,
как нас бросали. Уходим, чтоб не возвращали, не
задержавшись на пороге,
Бредем в неведомые дали, но снова
по чужой дороге. Так проще: много не теряя,
Мы только ищем, ищем, ищем...
Быть может кто-то где-то знает,
Как жить таким... неразлюбившим..